"Если..."

- Интернет журнал

Акула в черном небе

Дмитрий Федюшин

 

Акула в черном небе

1.

Как только мне попал в руки листок с этим непонятным текстом, я тут же застыл. Мы распаковывали пакеты почты, которые прибывают к нам регулярно со всех городов Украины. Обычно там были лишь анкеты, заполненные посетителями супермаркетов на получение дисконтных карточек. Но вдруг из очередного пакета, подписанного уже не помню каким городом, я выудил сложенный вчетверо, засаленный листок бумаги. Отложил анкеты, развернул и моему взору предстал, написанный от руки, сплошной текст весьма необычного содержания. Манеру письма очень сложно охарактеризовать. Все было неуклюже сплетено воедино, изложено самым запутанным и несуразным образом: некоторые слова писались вместе, некоторые слишком часто повторялись. Автор говорил о гнили бытия, выражал омерзение ко всему окружающему и делал это настолько дико, и местами даже похабно, что меня самого начало тошнить. Я не мог прочитать это полностью, сознание блокировало поступающую информацию и заложенный в ней смысл. С одной стороны – психика выставила свой щит против этого странного текста. С другой – он был настолько неправильно написан, что усвоить это не представлялось возможным. Да, он явно принадлежал перу какого-то психа, причем неграмотного. А может он специально все так организовал?

 – Что там у тебя?

 Я посмотрел на сотрудника и первые несколько секунд еще был в оцепенении, а затем сказал:

 – Та фигня какая-то, непонятная.

Он протянул руку и я дал ему листок. Он пробежал глазами текст. С лица не сходило презрение, а после оно переросло в отвращение. Сотрудник выдержал не более двадцати секунд, затем сложил листок в былое положение и швырнул на край моего стола.

 – Дебил какой-то конченый, – буркнул Саня и вернулся к работе.

– Да уж, что-то совсем неадекватное, – согласился я и стал водить указательным пальцем над правой бровью.

 Я часто так делал, когда о чем-то размышлял или был в замешательстве.

Как-то уж очень быстро мой сотрудник отверг нечто новое и непонятное. Его окостенелый мозг не дал никаких шансов, без колебаний определил это в разряд ненужного, поскольку оно не соотносилось ни с чем предыдущим, что уже лежало в багаже знаний. Может, и правильно так жить. Может, тогда мы оградим себя от едкого газа, просачивающегося сквозь незаметные щели в нашу обитель, старательно выстроенную из таких родных и знакомых вещей. Ведь, если таким увлечься, то в один прекрасный момент это хрупкое строение может рухнуть, хороня под обломками устоявшиеся убеждения. И потом все равно захочется заново строить, а на это уйдет много времени. И новое здание в равной степени может быть, как лучше и прочнее, так мрачнее и неустойчивей.

Но с другой стороны это может быть не едкий газ, а свежий воздух, для которого просто необходимо открыть окно.

Я попробовал вернуться к работе, но вдруг почувствовал какую-то опустошенность. Будто все вокруг перемешалось в грязно-серых тонах. Последние месяцы это состояние посещало меня все чаще. Оно приходило без видимых причин, неожиданно захлестывало и сковывало в липких, холодных объятиях. Пытаться бороться было тщетно, поэтому я вышел перекурить.

Терпкий дым приятно защипал горло и вместе с ним я вдохнул морозный воздух.

Рядом было ярко освещенное офисное здание, плюс возле него горел фонарь, так что между нашим складом и этим домом в темное время всегда был яркий пятачок. Как свет рампы, только в нем не вершилось искусство и вообще не происходило ничего интересного. Всего лишь прямые фигуры и скучающие лица офисных работников, бесконечно идущих туда-сюда. Но сейчас на свету блестел свежевыпавший снег. Он продолжал медленно падать, нежно кружась огромными хлопьями.

Ну наконец-то. А то все уже устали от грязной, сырой зимы с плюсовой температурой и почерневшим давним снегом, лоскутками лежащем на траве.

Я оглянулся на оббитое металлом, одноэтажное здание склада. Некрасивое и грубое оно робко заглядывало в свет рампы из зимнего вечера. Кажется, стало получше. Сигарета и долгожданный снег, что ж, неудивительно.

Когда я заходил на склад, мне вспомнилось несколько строк из недавно прочитанного текста:

"Уродочеловеки блеют на тонких лапах перед всесилой. Плодятся незамедлительно твари. Не человекоуроды, уродочеловеки. Изрыгают в миллиардах молекул свое отвратное присутствие на траву/деревья, оскверняя."

Удивительно, что я сумел запомнить такие нескладные выражения. По спине у меня побежали мурашки. От этих мерзких слов веяло потусторонним.

 Когда я вернулся к работе, в голове был смог, в котором тонуло восприятие окружающего, и я пожелал, чтобы поскорее закончился рабочий день.

2.

 По дороге на работу в маршрутке мне в кои-то веки удалось сесть, причем не за пять минут до моей остановки. Обычно эти долбаные старые "Газели", которые до сих пор почему-то не поменяли на "Богданы", как на большинстве остальных маршрутов, так забивались спешащими на работу, что чувствовал себя килькой в банке. Но сегодня выдалось полегче, несмотря на то, что стоял час пик понедельника.

Я смотрел на унылый грязно-зимний пейзаж за окном, когда мой взгляд привлек человек, сидящий спереди. Точнее не он сам, а его татуировка на всю шею. Изысканное, рифленое зеркальце, какие бывали у дам до технологического века, а в отражении человек без лица. Голова у силуэта была на месте, но вместо лица лишь тусклое, белесое пятно, вокруг которого космами висели волосы. К тому же татуировка была исполнена в черно-белом цвете, что добавляло ей особой сумрачности. Она показалась мне необычной, хотя я в них ничего не смыслил. Тату притягивало взгляд и навевало странные ассоциации. Сознание мое провалилось в пучину мрачных сюрреалистичных образов.

"Уродочеловеки блеют на тонких лапах перед всесилой. Стоя вниз головой, исступленно тянутся к грязному нижнему небу."

 Непонятным образом мысленные картины начали сплетаться с этими выражениями. Строки из загадочного текста неустанно звучали в голове и словно большие грубые руки, тянущиеся из темных глубин моего подсознания, сдавливали черепную коробку.

Я будто в тумане вышел на остановке.

Понемногу я стал насыщать свой мозг атрибутами умиротворения, подобно тому, как человек развешивает благовония и обставляет комнату вещами, излучающими положительную энергетику. Потому, когда я заходил на работу, татуировка и все последующее покинуло мои мысли.

На складе было холодно. Кирпичное здание без отопления, обшитое металлом и с бетонным полом очень быстро поддавалось погодным условиям, поэтому у нас стоял на тонкой ножке переносной обогреватель. Однако ноги он не спасал, особенно в такой мороз как сегодня, и мы клали под свои столы толстые пластины пенопласта, поскольку большинство времени нам приходилось проводить в сидячем положении. Сами облачались в куртки, а на руки надевали обрезанные перчатки, чтобы они не стесняли движения пальцев, которым приходилось резво перебирать анкеты.

Мы часто подшучивали, что жизнь у нас собачья: собачьи условия работы, отношение начальства, как к собакам. А также сравнивали себя с бедными китайскими рабочими. Да, платили нам немного, но все остальное я воспринимал исключительно с юмором, так как в большинстве был не согласен с этими утверждениями.

Не знаю, что на самом деле думал мой сотрудник, но я вполне понимал, что у нас мало общего с бедными китайскими рабочими, которые пашут на огромных фабриках с кучей людей и вечной суматохой. Работают по двенадцать, а иногда и четырнадцать часов в день и проживают в маленьких комнатушках при этих заводах. Мы же работаем по стандартному графику: восемь часов, плюс час обеда, пять дней в неделю. Коллектив у нас маленький - всего-то три человека, и дружный, но со своими нюансами, конечно. А суматоха здесь редкий гость. Поэтому все наши саркастичные, а порой и похабные шутки по поводу начальства и их отношения к нам - не более, чем механическое взаимодействие социальных слоев. Они на слой выше и командуют, мы скрипим зубами и отпускаем между собой грязные шуточки, чтобы хоть как-то свести счеты с глупыми чурбанами, по счастливой случайности оказавшимися над нами. И тут уж не важно - хорош начальник или плох, ему не избежать шушуканья в низах. Но почти всегда все это не всерьез.

А условия работы у нас были приемлемые. К тому же она не требовала интеллектуальных усилий, не поглощала мысли, поэтому хватало времени думать о чем-то своем, планировать, мечтать. Также мы общались, слушали музыку по радио из магнитофона с антенной, стоящего на полке и во всем этом был какой-то свой уют, своя романтика. Несмотря на то, что здесь нечего и думать о карьерном росте и денег порой не хватало, я достаточно часто находил в этой работе комфорт. Возможно, мои суждения тождественны с образом человека, не желающего думать и самореализоваться, не любящего трудности. Что же, может и так, но моя жизненная позиция такова - главное получать удовольствие. И если я нахожу хоть какое-то удовольствие в такой работе, способен видеть его в мелочах - значит я уже не несчастен. И не стоит от этого отказываться ради общепринятых целей.

 

3.

Я курил, сотрудник - нет. Но когда я выходил раз в час-полтора на перекур, он часто составлял мне компанию, чтобы просто подышать воздухом. Зимой он делал это реже, поскольку не выносил холод, в отличие от меня, но порой желание сменить обстановку перевешивало все остальное.

 – Мне такой сон приснился.

– Неожиданно нарушил молчание Саня. Изо рта его клубился пар.

– Эротический? – подмигнул ему я.

 – Не, стремный, – покачал он головой с каменным выражением лица. – Шторм бушует. Я в море... или в океане. Качаюсь на волнах, а в небе такие черные тучи, молнии поблескивают. А потом там появляется огромная акула в форме тучи. Нет, не тучи, а как из дымки... и громадная, на все небо! А в ней еще маленькие, еле видны дымкой. И шум океана, как будто рев... И вдруг меня тянет вверх, прямо в акулью пасть.

Саня замолчал, не зная, как продолжить. Похоже, за этими туманными описаниями скрывался целый спектр образов, которые он не мог выразить или четко вспомнить. У меня же по спине побежали мурашки, переданные им картины, обрели в моем воображении невероятно мрачный окрас. А в душу закралось эфемерное, мистическое ощущение дежа вю.

 – Да, неприятный сон, – задумчиво заметил я.

 – А ты был на лодке или как?

 – Сначала на лодке, а потом просто в воде посреди бушующего океана. – Помедлив, сотрудник добавил:

– А вода черная, как смоль и даже пены не видно... Стремно в общем.

– И чем закончилось?

– Та фиг его знает, не помню.

Я затушил бычок и мы вернулись к работе. Но возникшее чувство до самого вечера не отпускало и порой с новой силой погружало меня в нечто неведомое и жуткое, при этом давая смутные, мучительные в своем безысходном таинстве, намеки на что-то знакомое.

 На долгом пути к маршрутке я сумел наконец полностью отвлечься. Студеный воздух сопутствовал этому, на улице было около 15-ти градусов. Вечер был светлым благодаря снегу, обильно выпавшему за эти несколько дней. Да, сейчас была настоящая зима, которая в наше время является всего на несколько недель за сезон.

Архитектура вокруг, как везде в нашем городе, была из разных эпох. Старые, кирпичные, приземистые здания времен Союза перемежевывались с более высокими, панельными домами 90-х и новостройками. Контуры были четко очерчены в чистом, морозном воздухе.

Люди, закутанные в темную одежду, мелькали мимо, спеша к теплу. В их поведении чувствовалась суета, а я напротив шел медленно, наслаждаясь этой суровой погодой. Наслаждаясь легким испытанием, после которого теплая квартира и чашка горячего чая покажутся большой радостью.

Когда я спустился в подземный переход, ощущение дежа вю неожиданно накатило новой волной и опутало плетями каждый мозговой нерв. Но на этот раз его вызвало конкретное происшествие. Спереди меня поворачивали к лестнице и подымались к выходу двое мужчин. Ничего особенного не было ни в их походке, ни в одежде. Их общий облик никак не выделялся на фоне других прохожих, идущих мимо меня, но, тем не менее, все в них наталкивало на это чувство. Кажется, я видел этих людей вчера или позавчера, и посмотрел на них точно в тот же момент, когда они поворачивали и подымались вверх. Словно, эффект перемотанного видео.

Странное это было ощущение, ни на что не похожее. Страха, как такового не было, но все вокруг как будто беззвучно задребезжало. Казалось, что реальность сейчас рассыпется, раздробится и моему взору откроется совершенно иной мир.

Мужчины шли впереди меня метров на 15-20, но, когда я вышел из перехода, они исчезли из поля моего зрения.

Пребывая в каком-то полусне, я на автомате подошел к остановке и стал ожидать маршрутку, которая ходила редко и не будь я так терпелив к холоду, предстоящие 10-20 минут показались бы мне необычайно долгими. Однако время пролетало незаметно, пустым, невидящим взглядом я бороздил до тошноты знакомый ландшафт.

 Вдруг мне на глаза попался сложенный вчетверо листок бумаги, лежащий на скамейке остановки. Ничего особенного, просто чистый листок. Если там и было что-то написано, то внутри, да и вряд ли это что-то интересное, скорее всего какой-то школьник забыл самостоятельную работу. Однако ко мне сразу же пришла мысль, что это тот листок, который я находил в пакете почты.

Вот теперь я почувствовал страх, он незаметно сжал внутренности в тугой комок. Мне снова показалось, что окружающая реальность пошла трещинами. Словно, из темных недр бытия, не видимых человеческому глазу, на мир влияли неведомые властелины, расшатывая его.

В голове опять зазвучали отвратительные фразы из текста. Промелькнуло желание взять листок в руки и развернуть, чтобы окончательно удостовериться, что это именно он, но тут в противовес выступила логика, утверждающая, что это невозможно. Плюс у меня без всяких причин возникло опасение, что если это действительно тот листок, то в нем обязательно скрываются новые сюрпризы.

Так я и стоял, пока ждал маршрутку, поглядывая на скамейку, терзаясь сомнениями и временами погружаясь в ассоциативный поток мрачных картин.

 

 4.

 Следующий день был выходной, и я поехал навестить брата. Как и в прошлый выходной и в позапрошлый, как, впрочем, почти во все выходные за последние годы.

Ворота психбольницы, как всегда, открывал не сторож, а один из пациентов, которые по очереди дежурили. Охранник оставался на КПП, к чему ему выходить на улицу в такой холод. К чему ему вообще лишний раз напрягаться, ведь дело было не в холоде, летом ворота тоже открывали пациенты.

Впустив меня через дверь, врезанную в широкие металлические створки ворот, на меня странно посмотрела женщина неопределенного возраста. Ни одна из эмоций, которые мы встречаем в жизни за этими воротами не соотносится с этим взглядом, потому его невозможно охарактеризовать, имея за плечами лишь опыт из внешнего мира. Да и была ли там эмоция? В глазах отталкивающе светилась пустота, а лицо, обрамленное растрепанными волосами, с тонкими, непомерно длинными губами имело какое-то карикатурное выражение, как клоунская улыбка.

Женщина проводила меня взглядом до КПП и затворила дверь. Она вполне могла убежать в этот момент. Впрочем, стоя здесь, у нее уже было много шансов, но она почему-то не убегала. Почему? Не знаю, но думаю, будь такой риск, охранник не ставил бы ее у ворот.

Не успел я дойти до корпуса, как у женщины появился очередной шанс. На этот раз пришлось полностью открывать ворота и на территорию больницы въехала бело-серая, дребезжащая "Газель". Машина подъехала к кухне и к ней тут же подоспело несколько пациентов, прогуливающихся невдалеке. Стали разгружать соки. Разумеется, ни один из медперсонала не был задействован в этом процессе, разве что повара принимали товар уже на кухне. Но больные не жаловались, напротив, некоторые так обрадовались, что стали выкрикивать:

 – О, соки! Соки приехали!

Словно, они очень долго этого ждали, хотя я знал, что сок здесь привозят довольно часто.

Брат отдыхал на койке, но видно спал не крепко, потому что стоило мне затворить дверь палаты, как он открыл глаза и улыбнулся. Значит был в хорошем настроении, что не могло не радовать, с учетом того, как это редко бывает.

Я подошел к нему и, наверное, как всегда, на моем лице отразились сострадание и жалость. Говорят – человек привыкает ко всему. Это так и есть, я уже привык, что брат находится здесь и даже смирился с этим, но видимо не полностью. Поскольку скорбь и желание, чтобы все было иначе - никуда не делись. Они порой затихают, когда я забываюсь в бытовых делах, но стоит оказаться здесь, как истина сжимает горло.

Меня печалило, что брат стал выглядеть истощенным и старым. Я интересовался, как его кормят, но все было приемлемо, значит дело не в кормежке. Тем не менее, он выглядел гораздо старше меня, на лет десять, как минимум, хотя мы были одного возраста. Раньше, когда я смотрел на него, мне казалось, что я гляжу в перевернутое зеркало. Неудивительно, ведь мы - близнецы. Но в последние годы это ощущение пропало.

 

5.

 Морозы продлились недолго. Опять воцарилась сырая погода. На улице было 1-2 градуса, снег темнел и таял, превращаясь на тротуарах в грязное месиво. Маршрутка снова была забита и в зимней куртке мне стало жарко, хоть я и расстегнул ее.

Серое утро. Серая морось поглощала все, казалось, даже лица людей стали серыми. Довлеющая действительность, невыносимая в своем однообразии. Я снова стоял, сзади напирали люди, и я не падал на сидящего лишь потому, что держался за перекладину.

Вдруг перед глазами у меня возник человек с белесым пятном вместо лица, заключенный в рамку зеркальца. Промелькнул размытым черным силуэтом на однотонности обзора. В первую секунду я растерялся и почувствовал легкое головокружение. Как только пришел в себя, стал беспокойно оглядываться, будто татуировка, независимо от тела, могла находиться где угодно. Я действовал лихорадочно и вполне мог привлечь к себе подозрительные взгляды окружающих, однако на меня никто не обратил внимания. Все лица, в поле моего зрения, приняли каменное выражение и отупело смотрели в пустоту. Моя мокрая спина мгновенно покрылась холодным потом, и я тут же увидел обладателя татуировки. Он сидел на том же месте, что и в прошлый раз, в отличие от меня. Я стоял чуть сзади, так, что иногда (в зависимости от качаний маршрутки и пассажиров) мне на глаза попадал этот человек без лица, эта необычная картинка, неизменно притягивающая взгляд.

Меня бросило в дрожь, хотя в маршрутке было жарко, и я начал погружаться в какое-то странное состояние. Мозг словно тонул в черной маслянистой пучине мрачных образов, навеянных этой татуировкой. В голову опять полезли гадкие высказывания из текста, найденного мною.

Но тут я собрался и пришел в себя, вырвался из холодных объятий химер. Сперва мне показалось уникальным такое совпадение, но затем я подумал, что некоторых людей в этой маршрутке (может, одного-двух) я вижу почти каждый день на протяжении уже многих месяцев. Что же такого в том, чтобы встретить одного и того же человека лишь второй раз?

Посмотрев в окно, я с удивлением обнаружил, что почти приехал и начал протискиваться к двери.

Когда я уже шел по улице, и под ногами у меня мерзко чавкала слякоть, до моего сознания дошло два факта, повергшие меня в ступор. Я замер посреди тротуара и изо всех сил попытался вспомнить лицо человека с татуировкой, но все было тщетно. Этот момент, который должна была запечатлеть память, ускользал от мысленного взора и скрывался в черной пропасти забвения, хотя я отчетливо помнил, как, стоя у двери маршрутки, посмотрел на него. Никто из пассажиров его не загородил, я посмотрел в упор и увидел лицо, но теперь этот кадр исчез. Вылетел из головы и провалился в небытие, словно выброшенный файл.

Второй факт, застопоривший меня, был не менее необычным. Я ясно вспомнил, что перед тем, как обратить внимание на татуировку, мы проезжали места, от которых до моей остановки около 20-30 минут езды. Но в то же время, по ощущениям, в потоке ассоциаций я пребывал не более минуты.

Этот день прошел как-то особенно однообразно, созвучно с погодой, гадкая морось которой проникла во все нюансы жизнедеятельности и отчасти диктовала наше мироощущение.

 Меня не покидали странные и тревожные чувства. Все вокруг казалось другим и, в то же время, – пугающе одинаковым.

С работы я шел быстро, словно хотел убежать от этого дня, поскорее завершить его. Я очень редко мерз, к тому же был тепло одет, но сегодня сырость продирала до костей. Казалось, что вся одежда на мне – не более, чем тонкая мантия, лишь прикрывающая наготу, а отнюдь не греющая.

Мне навстречу неспешно шел крупный и полный мужчина в костюме Деда Мороза. За руку его держал маленький мальчик в джинсовой курточке, очень тонкой, как для такой погоды.

Меня это удивило, ведь Новый год был давно, к чему тогда он так вырядился? Я даже замедлил шаг.

Мальчишка улыбался во весь рот и что-то говорил Деду Морозу. Тот повернулся к нему и либо отвечал, либо просто слушал. Лицо его тонуло в густой белой накладной бороде и яркой дурацкой шапочке, так что я не мог его разглядеть, пока не подошел вплотную. Но когда проходил мимо, то увидел маленькие серые глаза, скрывающиеся под массивными надбровными дугами, и встретил взгляд хищной птицы, который он метнул в мою сторону. Лицо было испещрено крохотными ямками, как после неудачной ветрянки.

Я вздрогнул и только Дед Мороз с ребенком остались позади, как я ускорил шаг. Тут же раздался пронзительный плач. Я обернулся и увидел, что огромный мужчина присел на одно колено, что он трясет, как тряпичную куклу, и бьет ладошкой (Своей огромной ладошкой!) по лицу несчастного малыша. При этом он невнятно приговаривал сиплым голосом, который сливался с детским плачем в отвратительном созвучии и невероятно резал слух. Ребенок ревел в исступлении, но это не спасало его от страданий.

Я отвернулся и снова прибавил шагу. Но детский плач и сиплый голос последовали за мной. Пройдя метров сто, я обернулся и увидел их совсем маленькими вдали. С такого расстояния сложно установить: продолжают ли они в том же духе или делают что-то другое. Но вот плач и голос были такими громкими, будто его обладатели находились совсем рядом. Они преследовали меня и последующие двести метров, впиваясь в барабанные перепонки.

Когда я уже подошел к остановке, звуки наконец затихли, и тут до меня дошло, что следовало заступиться за бедного мальчишку. Отец (а может, отчим или дядя) издевался над беззащитным ребенком у всех на глазах, и я обязан был заступиться, хотя бы сделать замечание. Но в нужный момент я и не подумал об этом, а поспешил убраться оттуда, чтобы не видеть этой жестокости. А даже, если бы подумал, то, скорее всего, в ответ в голове бы прозвучали холодные противоречия наших изменчивых натур, вроде: «Это не мое дело, пусть сами разбираются». Проще закрыть глаза и уйти с арены не своей битвы, а после праздно рассуждать о том: какой жестокий мир, даже не задумываясь, что большинство людей, хоть и редко творят жестокость, но очень часто ее поощряют. Конечно, в этой ситуации можно заявить, что отец имеет полное право сам решать, как воспитывать собственного ребенка и, если речь не идет о тяжелых телесных повреждениях и извращенном моральном унижении, то посторонние не должны вмешиваться. Но ребенок то, может, как раз взывает о помощи и с раннего детства начинает понимать, что люди, неспособные себе помочь – обречены на муки.

Спорный вопрос и в этом самая большая беда, в том, что здесь нашлось место дилемме. Именно поэтому мир сотрясают немые вопли о помощи.

 Вдруг я обратил внимание на человека, направляющегося в мою сторону. И словно утонул в черноте его куртки, обволакиваемый непроглядной тьмой. Появилось ощущение, что я проваливаюсь в бездонную пропасть, путь в которую чудовищно-нелепым образом открылся через одежду. Здравомыслящая часть меня, у которой все силы уходили на то, чтобы цепляться за логические нити насущного мира, пыталась увидеть лицо человека, но подавляющее большинство моего я, которое в итоге победило, не могло себя заставить поднять глаза выше, как будто это сулило окончательным погружением в бездну.

Человек прошел мимо и меня словно вытолкнули назад в реальность. Я посмотрел ему вслед. Это был обычный мужчина с сумкой через плечо, но только сейчас до меня дошло, что я видел его вчера. Ощущение дежа вю хлестнуло по лицу, я отчетливо вспомнил, как он «абсолютно так же» прошел возле остановки. У меня закружилась голова, но затем я взял себя в руки и подумал, что это далеко не показатель чего-то аномального. Человек, возможно, возвращается с работы в то же время, когда я жду маршрутку, поэтому мы и пересекаемся второй раз подряд, а значит – это будет еще повторяться.

Я взглянул на дорогу и увидел, что подъезжает моя маршрутка. По необъяснимому потустороннему зову я резко обернулся. На скамейке лежал свернутый вчетверо листок, который я видел несколько дней назад; жутко напоминающий тот, что я нашел на работе. В сердце вонзились ледяные когти. Я испугался, словно это был не бездушный предмет, а личность, стоящая за спиной.

К тротуару подкатила захудалая «Газель» и водитель открыл двери. Я забежал внутрь, лихорадочно оглядываясь, будто спасался от преследователя. Несмотря на то, что на остановке я был единой живой душой, ни водитель, ни пассажиры не обратили на меня внимания.

 

6.

 Я плыл на яхте, а в море бушевал невероятный шторм. Серо-черные тучи сомкнулись от горизонта до горизонта и периодически озарялись угрожающим светом молний. Яхта качалась и подпрыгивала на огромных волнах, как картонная. Неожиданно яркая молния расколола небо, и я не успел опомниться, как стена воды – всего лишь ничтожный всплеск для океана – накрыла яхту своим гребнем.

Я очутился под водой и почувствовал гадкий соленый привкус в носоглотке. Я судорожно поплыл вперед, желая вынырнуть на поверхность, но впереди была непроглядная чернота, окутавшая меня жидким бархатом. Я запаниковал и начал вертеться, проплывая немного то в одну, то в другую сторону, но ситуация не изменилась. Мне стало не хватать воздуха.

Вдруг я увидел мутную серость, которая блекла на черном полотне у меня перед глазами, и из последних сил поплыл к ней. Но серое пятно не приближалось. Я подумал, что это может быть мираж из-за нехватки воздуха и неожиданно вынырнул на поверхность. Жадно хватая ртом воздух, я обнаружил, что яхты и в помине нет, очевидно, она перевернулась и затонула.

Меня обуял панический ужас, ведь я остался наедине с грохочущим, как грозный зверь, океаном. Совсем один в необъятной и разъяренной пучине, беззащитный против всесильной стихии, которая превосходила меня размерами и мощью в миллионы раз. Темные волны швыряли меня, как щепку, а непроглядные черные тучи, словно венец доминирующей природы,  насмешливо подмигивали молниями.

Вдруг я увидел сотканную из грязно-серых облаков на фоне черных, громадную, на большую часть обозреваемого неба, страшную пасть акулы с множеством острых зубов, на кончиках, подернутых дымкой. Туловище ее таяло вдали, но в нем из таких же серых облаков, словно отражая темную воду, вырисовывались десятки мелких акул. Их косяк немного заворачивал под нижнюю челюсть – и к этому месту по цветовой гамме, будто наливался водой, готовый рухнуть с небес в исконную среду обитания – и растворялся в огромной пасти большой акулы.

Как всесильная судьба, смотрела акулья пасть с небес, готовая съесть меня живьем. Океан оглушительно грохотал, но к нему добавился и другой рев. Гулкий и мощный рев с мрачного неба.

Неожиданно я почувствовал, что бестелесная сила обволакивает меня и тянет вверх. Я попытался уцепиться за что-нибудь, но вокруг не было ничего, кроме воды. Я вырвался из объятий океана и полетел вверх, оставляя снизу бушующую пучину. Полетел прямо в черное небо, прямо в разверстую пасть акулы, и мне казалось, что океан теперь сверху, а я падаю вниз. Я закричал, но мой крик тонул во все нарастающем реве.

Я проснулся от своего крика. Руки сновали, судорожно нащупывая твердую почву. Когда понял, что подо мной постель, я сел. В оглушительной тишине пульс, словно металлический язык в колоколе, бился об виски. Вокруг было темно, но светлой зимней ночи было достаточно, чтобы узнать очертания моей комнаты. Потребовалось некоторое время, чтобы я почувствовал себя в безопасности, однако тяжелое послевкусие сна не проходило. К нему же прибавилось ощущение дежа вю, которое в последнее время преследовало меня часто.

Я снова лег и попытался заснуть. Но стоило сомкнуть глаза, как меня захлестнула новая мысль, окончательно разрушившая мои надежды на спокойный остаток ночи. Я вспомнил, что об этом сне мне рассказывал сотрудник несколько дней назад. Говорил, что ему это приснилось, но, в силу ограниченного лексикона и абсурдности сна, он не мог, как следует описать его. Однако теперь я понял и ощутил все тонкости и детали, которые он хотел до меня донести.

 

 7.

 На этот раз, по пути на работу, мне удалось сесть почти сразу. Я был уставший и разбитый. Пару дней назад я не спал полночи из-за кошмара про шторм и, несмотря на то, что в последующие дни я высыпался, мне никак не удавалось собраться с силами и вернуться к прежней бодрости.

Я томно смотрел в окно на одинаковые улицы, до тошноты знакомые уставшим глазам, и лишь изредка переводил взгляд в салон маршрутки. В один из таких моментов я обратил внимание, что на центральном зеркале заднего вида, куда водители обычно вешают иконки, четки и тому подобное, висят плюшевые игральные кости. Их было три штуки, и они подрагивали и вертелись в такт «Газели», подпрыгивающей на неровной дороге. Вследствие этого постоянно менялись комбинации чисел, в зависимости от того, какой стороной повернуться кубики. Я не особо за этим следил и не подсчитывал, лишь наблюдал за их хаотичным движением.

Такие вещи всегда притягивают взгляд своей необузданностью, ведь никак нельзя предсказать – какой стороной повернется кубик. Маленький наглядный пример, как абсурдная жизнь вертит и швыряет нас, словно эти кубики, с неведомым исходом.

Но тут я подумал, что было бы забавно, если бы кубики повернулись в комбинацию из трех шестерок. Внезапно так и произошло! Буквально через секунду, как картина возникла в моем воображении, я увидел это в действительности. Комбинация сложилась всего на мгновение, далее последовали новые ухабы, но кадр из трех шестерок застрял в памяти и, словно бельмо, висел перед глазами. У меня не появилось ассоциаций с какой-то дьявольщиной; меня напугало, что я смог предсказать такое уникальное совпадение. Более не менее уравновешенное состояние растворилось, как дымка, и реальность вокруг заструилась совершенно иными потоками.

Женщина, сидящая передо мною, встала, чтобы выходить на остановке и на ее место сел мужчина, стоявший надо мной. На глаза мне снова попалась татуировка силуэта в зеркале, и я понял, что уже минут так пятнадцать надо мной стоял ее обладатель. Но я, будучи в неведении, даже не смотрел на него или, если и смотрел, то чисто машинально, вследствие чего эти эпизоды не задержались в памяти. Я опять так и не увидел его лица.

В очередной перекур сотрудник вышел со мной подышать воздухом. Первую минуту мы молчали, каждый погрузился в свои мысли.

– Мне такой сон приснился, – неожиданно заговорил он.

Я покосился на него, но ничего не ответил, ожидая продолжения. Тревожное чувство уже закралось внутрь.

– Стремный, – заметил сотрудник.

– Шторм бушует. Я в море... или в океане. Качаюсь на волнах, а в небе такие черные тучи, молнии поблескивают. А потом там появляется огромная акула в форме тучи. Нет, не тучи, а как из дымки... и громадная, на все небо! А в ней еще маленькие, еле видны дымкой. И шум океана, как будто рев... И вдруг меня тянет вверх, прямо в акулью пасть.

Саня замолчал, желая продолжить, но не нашел нужных слов. Он всегда был скупой на эмоции, но в случае с пересказом этого сна, он вообще был словно завороженный. С застывшим лицом, словно вылепленным из гипса, и пустым взглядом, направленным внутрь себя, перечислял он детали, а главное – сотрудник был уверен, что говорит это впервые.

Я тупо уставился на Саню, не зная, что ему ответить, сигарета бесцельно повисла между двух пальцев. Когда мне впервые приснился этот кошмар, меня подмывало поделиться этим с сотрудником. Таким уникальным совпадением! Я ждал того момента, когда приду на работу и расскажу ему об этом, но потом, когда сон стал повторяться, я передумал. Слишком все это было странным, пугающим и я решил, что не стоит.

Теперь же меня охватило безумие. Мне захотелось вцепиться сотруднику в горло и прокричать ему в лицо, что как это он не помнит сна? Неужели он не помнит, как рассказывал мне о нем на этом же месте несколько недель назад? Как такое вообще можно забыть и почему тогда помню я?

Тут напрашивается один ответ – кто-то из нас сумасшедший. Разумеется, адвокат моей психики мне подсказывает, что это Саня, но когда я подключаю логику, то все больше склоняюсь к мысли, что скоро проснусь с братом в одной палате.

Следующей ночью мне опять приснился этот сон. И снова я был в бескрайнем океане среди огромных бушующих волн. А с черных небес скалилась громадная пасть акулы, словно кровожадность демонстрировала всесильная судьба. И снова звучал страшный всепоглощающий рев. Что это? Как в первый, так и во второй раз этот сон был следствием впечатления, испытанного после рассказа сотрудника?

 

8.

 У брата моего патологий было великое множество, у него был свой выдуманный мир. Не так, как у аутистов, он вполне мог общаться с другими людьми, но, тем не менее, громогласно утверждал о своей реальности. Не то, чтобы она сильно отличалась от нашей, в ней не было эльфов и гномов, однако он занимал другое положение в обществе и порой искривлял прошлое.

Как ни странно, но не было в его реальности тщеславия. Не был он в ней ни политиком, ни музыкальной знаменитостью, а занимал среднюю ячейку в социальном строе (скорее даже ниже среднего). Но там брат был женат, имел двух дочерей и ему было за тридцать. Конечно, все это тоже можно причислить к тщеславию, только меньшего калибра, с учетом теперешнего положения вещей в его жизни.

Но даже, если так, я не хочу смотреть на ситуацию с такой точки зрения. Поскольку речь идет о родном человеке, для успокоения души мне больше импонирует версия, в которой он беззащитный агнец, загнанный в угол жестокой действительностью, чем псих, чье безумие – прямое следствие собственных пороков и слабостей. Конечно, мозг не закуешь и эти мысли будут еще приходить, но я не хочу их поощрять и лишний раз растравлять себя.

Мне с избытком хватало, когда брат удивительно спокойным тоном начинал рассказывать про свою жену и детей. Говорил мне: чем они занимаются, как проводят время вместе. Жену звали Олей, а дочерей – София и Маргарита. Какие красивые имена! Он часто это повторял и, не смотря на то, что по его истории дети уже учились в школе, его не переставал восхищать тот факт, что желания жены по поводу девичьих имен идеальным образом совпали с его собственными предпочтениями. Какие красивые имена! Оно-то все так, имена красивые, вот только нет этих людей, которым брат страстно желает дать эти имена. Не существует их! И вряд ли они появятся, если он будет продолжать в том же духе. Как-то я не выдержал и сообщил ему об этом, притом в грубой форме. Потом обругал себя, терзаясь чувством вины, но брат не обиделся. Он погрустнел, замолчал на некоторое время, а после с легкостью перевел тему.

Это был не первый и не последний раз, не смотря на мою резкость, которая ничего не изменила и даже не пошатнула его уверенности в достоверности информации. Более того, он не пренебрегал случаем поделиться со мной вполне прозаическими историями и мелкими бытовыми происшествиями из своей семейной жизни. Больше всего про детей, возможно потому, что как он сам говорил, да и как думает, наверно, множество отцов: «Не сильно ждал, но теперь люблю больше всех на свете».

Он рассказывал, как одноклассник Маргариты подставил ей подножку в столовой школы, и она упала, разбив локоть, вследствие чего ему пришлось идти и разбираться с хулиганом. Рассказывал, как у них была ветрянка, по каким предметам кто провисал, а по каким тянул.

В общем, брат всеми силами старался придать своим иллюзиям правдивость, насыщая их чисто жизненными проблемами и до тошноты детализируя этот песчаный замок. Это можно охарактеризовать, как отречение от насущной действительности и замена ее собственной. Тоже со своими трудностями, но лишь комнатными и заурядными, так, чтобы она была похожа на стандартную реальность.

Однако у моего брата были еще некоторые отклонения, непонятно откуда берущие свои истоки. Эти психозы были таинственными и ужасающе размытыми. Могу лишь сказать, что многое в мире он видел наоборот. Не «по-другому», как со своей семьей, а именно «наоборот». У этого искривления реальности была нечеткая грань, ведь нельзя абсолютно все перекрутить навыворот, есть нерушимые аксиомы, до которых никакой психоз не дотянется.

 «Наоборот» поглотило в основном личные воспоминания. Может, еще что-то мне неизвестное, может, впереди меня еще ждут сюрпризы. Но касательно событий прошлого я точно уверен, поскольку я тоже их помню, благодаря чему и разглядел эту аномалию, ведь мы близнецы и в детстве много времени проводили вместе. В них-то и вошло это кривое зеркало, разбилось уже внутри и многое пронзило своими осколками.

Например, насчет алкоголизма отца мой брат перекрутил необычайным образом. Он заявил, что это мать стала заливаться спиртным, как только мы пошли в школу, а отец как раз испытывал отвращение к алкоголю. И отвращение это усилилось после того, как к нему пристрастилась мать.

Мы не первая и не последняя семья, чьи узы порвались под натиском сорокаградусного, вот только почти всегда причина в мужчине. Иногда пьют оба, но, чтобы пила только женщина, притом настолько, что это привело к разводу?! Конечно, исключения бывают, но так переиграть нашу семейную проблему – это надругательство. Обвинить в алкоголизме нашу терпеливую, чуткую и духовно сильную маму, которая вполне могла послужить прототипом для образцового литературного персонажа?! Я не мог понять, к чему это абсурдное искажение фактов.

В детстве мы часто играли в недостроенном и заброшенном корпусе нашей школы, который днем становился пристанищем для ребятни, а вечером и ночью там ошивалась шпана и наркоманы. Однажды, когда мы играли в прятки, мой брат споткнулся и сильно разбил голову о кирпичную стену. Благо, до дома было недалеко, и я вместе с другом успели его быстро дотащить, а там уже родители вызвали скорую.

Мне очень ярко запомнился этот эпизод, я смог бы в деталях его пересказать, однако мой брат утверждал, что это я был на его месте. То есть, что это я разбил голову, а он вместе с другом меня тащил. Не было ни причин, ни разумного объяснения такому мнению и от этого становилось еще страшнее. Просто в его мире было так…

Эта патология распространялась на большинство наших общих воспоминаний (а может, я неправильно ставлю границу, и эти перевороты просто затмили своей неадекватностью обычные поблекшие воспоминания) и, возможно, на многие другие события, свидетелем которых я не был, и, соответственно, не могу понять – правду о них брат рассказывает или нет. Также я не знаю, насколько глубоко укоренился этот психоз. Но, без сомнения, это отклонение еще более странное, чем все остальные его причуды, на которые еще можно дать объяснения, как с точки зрения психологии, так и с точки зрения логики. И когда я думаю об этой загадочной реальности «наоборот», словно надиктованной из потустороннего мира, по спине у меня пробегают мурашки. Как это – вывернуть действительность наизнанку? Как далеко в таком можно зайти и куда приведет эта дорога?

 

9.

 Прошло около двух-трех недель. Я затрудняюсь сказать точнее, поскольку течение времени изменилось. Само время стало другим. Обычно оно подразумевает собой чередование математических делений, таких как: секунды, минуты, часы и дни. Непрерывное движение стрелки, вечный поток, плывущий лишь для того, чтобы плыть.

Для человека естественно восприятие времени через призму разных событий и памяти, в которой они сохраняются. В этой призме время может сужаться и растягиваться, в зависимости от обстоятельств, выпавших на его определенный отрезок.

Но что, если незыблемые постулаты пошатнулись и само понятие событийности в вашей жизни вдруг изменилось? Что, если время отходит на второй план и перестает полноценно владеть вашей жизнью, поскольку некоторые события продолжают идти в ногу с ним, а некоторые – невероятным образом переигрываются снова и снова, словно приходят из другой реальности, неподвластной нашим законам времени.

Я продолжаю ходить на работу по будням, а на выходные езжу к брату. Ветер дует, слякоть чавкает под ногами и до меня доносятся человеческие голоса, но это лишь поверхностная мишура, под которой скрываются жуткие вещи, пробуждающие тревожные чувства. Время и реальность видоизменились, и эти перемены наложили печать на все остальные нюансы, за исключением, пожалуй, самых банальных. Скоро мой мир окончательно рухнет, произойдет Большой взрыв, и я буду так громко кричать, насколько хватит сил. Надеюсь, хоть одна живая душа услышит меня из своего мира.

Человек с татуировкой ездит со мной в маршрутке почти каждый день, однако мне так и не удалось увидеть его лица. Но стоит мне взглянуть на татуировку, как контуры окружающего начинают трещать, а в голове звучат цитаты из неадекватного текста, найденного на работе. Тело остается неподвижным, но разум проваливается в небытие.

Прохожий в черной куртке, в которой мое сознание как будто растворяется, тоже появляется часто. Он просто проходит мимо остановки, когда я жду маршрутку с работы. Ничего особенного, обычный работяга с чемоданчиком, но, несмотря на то, что в данном случае позиция моя гораздо удобней, его лицо разглядеть тоже не получилось. Постоянно ловлю себя на этой мысли, когда выхожу из оцепенения и уже вижу спину прохожего, и всегда говорю себе, что в следующий раз обязательно пересилю себя и наконец-то посмотрю ему в лицо. Но в ответственные минуты разум отказывается действовать согласно установкам, я просто не могу себя заставить оторвать взгляд от куртки.

Также я не смог преодолеть неуместный страх и взять в руки листок, который почти каждый день лежит на скамейке остановки. Мной завладевает уверенность, что это именно тот текст, найденный на работе, и я ничего не могу с собой поделать. А стоит ли что-то предпринимать?

 Мужчины в подземном переходе тоже мне попадаются. И неизменно в один и тот же миг – за несколько секунд до того, как повернут налево и начнут подыматься по лестнице. Притом, это не зависит от того, на каком я нахожусь расстоянии, эпизод начинается в тот момент, когда я обращаю на них внимание. По сути, данный случай не выпадает из общего строя, поскольку здесь мне тоже не удалось увидеть лица прохожих. И как я ни старался догнать их, все тщетно. Я всегда либо оказывался слишком далеко, либо не мог пробиться через густой поток людей, и когда выбегал из перехода, они таяли в зимнем воздухе.

Сотрудник еще не раз рассказывал мне про свой страшный сон и всегда делал это, как будто впервые. Хоть я не спрашивал его, что он об этом думает, но факт его забвения был явным и неоспоримым. Притом, пересказывал он слово в слово и выражал искренние эмоции, которые для него каждый раз были первозданными, а у меня сперва вызывали беспокойство, а после – раздражение. Но я не подавал виду, однако иногда меня подмывало подскочить к Сане, взять его за грудки и прокричать в лицо:

«Да ты рассказываешь мне об этом уже пятый раз! Хватит! Как ты можешь этого не замечать? Что это вообще такое? В моей жизни повторяются какие-то вещи, события, но все они, как в тумане и касаются незнакомцев, которых я впервые вижу. Но ты… ты… ты мой товарищ! Как ты можешь не замечать, что это повторяется? Как ты можешь поддаваться этому?!»

Я представлял, что буду трясти его, как тряпичную куклу и проговорю все скопом, на одном дыхании. Но в жизни, конечно, что-то бы пошло не так. Это лишь в воображаемых диалогах и ситуациях мы всегда остроумны и решительны, порой даже отчаянны – в духе образцовых персонажей кино и литературы. Но реальность не зависит только от наших решений, на нее влияет еще множество деталей, которые охлаждают все наши рвения.

В моем случае – я так и не исполнил задуманное. Мне все время не хватало либо желания, либо моральных сил, да и смятение, словно бестелесный червь, ползающий внутри, сковывало меня.

А сон, между тем, продолжал мне сниться регулярно. И каждый раз я просыпался в холодном поту и размахивал руками, пытаясь нащупать твердую почву. И даже, когда я уже осознавал, что нахожусь у себя дома в кровати, у меня не проходило прямо-таки физическое ощущение бушующего бескрайнего океана. Мне казалось, что я балансирую на границе между двух миров и в тот момент я не мог с уверенностью сказать – какой из них более реальный.

Акула из моего сна преследовала меня не так долго, но теперь у меня складывается впечатление, что она всегда скалилась с небес.

Мужика в костюме «Деда Мороза» с ребенком я тоже успел повстречать уже не раз. И всегда ситуация заканчивалась плачевно, родительская ярость в полном объеме выплескивалась на несчастного ребенка. Я постоянно хотел вмешаться, хотя бы сделать замечание этому козлу, но никак не мог справиться с внутренней борьбой.

Сегодня, идя с работы, я снова их встретил. Как обычно, сначала все шло миролюбиво. Отец (или отчим) с сыном неспешно прогуливались, мальчик держался за массивную руку новоявленного Санта-Клауса, и они о чем-то дружелюбно беседовали. Ничего не предвещало грозы, но стоило мне пройти мимо, как вдогонку послышался пронзительный плач. Я обернулся и увидел ту же картину: ребенок рыдал, а Дед Мороз стоял на одном колене, тряс его и бил своей огромной ладошкой по лицу, приговаривая гадким сиплым голосом какие-то нравоучения. Слов я разобрать не мог, поскольку он говорил невнятно, лишь видел сбоку, как его накладная белая борода дергается в такт произношению.

Неожиданно я решился. Не было предварительных размышлений, я просто двинулся на них.

Два или три последних раза, когда я наблюдал эту ситуацию и сомнения целиком поглощали благородные намерения, я дал себе слово, что, если это повториться снова, то я точно вмешаюсь. Уже не буду думать, а лишь буду действовать. Неудачная отговорка, потому что в жизни, особенно после такой установки, почти никогда не происходит аналогичная ситуация, по крайней мере в ближайшее время, пока свежо в памяти данное себе слово. Однако не в моем случае, моя реальность другая. И нужно было разорвать это адское кольцо, хотя бы одно из многих.

Я не думал, с чего начать разговор, но, когда подошел вплотную, слова сами нашлись:

– Чего ж вы так грубо? Это ж маленький ребенок… Это жестоко.

Мой голос прозвучал не так уверенно, как мне бы хотелось. Да и начало какое-то неудачное, следовало сразу атаковать.

Мужик повернул голову, метнув в мою сторону взгляд хищной птицы. Маленькие ямки были на его лице, как и в первый раз, когда я его увидел.

 – А какое твое собачье дело вообще? Не ты его отец, а я.

На несколько секунд сомнения взяли верх, поскольку, если посмотреть на обстоятельство с этой стороны, то он действительно прав.

Наверное, я бы отступил и на том бы все и закончилось. Все-таки, как не стыдно мне признаться, устрашающий внешний вид и габариты возможного противника тоже оказывали влияние на исход действа. Но тут я посмотрел на ребенка. Его заплаканные глаза уставились на меня, и я ожидал увидеть в них мольбу, страх или любопытство. Не то, чтобы я сознательно думал об этом, но внутренним чутьем воспринял бы это, как закономерность. Однако они ничего не выражали и я ощутил легкий озноб. Глаза зияли стеклянной пустотой и раз в них нет мольбы или страха, значит скоро появится смирение. Смирение с тем, что земной шар кишит одинокими субъектами, не способными помочь друг другу. Редкие вкрапления гуманизма и солидарности не скроют этот общеизвестный факт, но открыться каждому он должен гораздо позже, ведь ребенку всего лет восемь-девять.

Джинсовая курточка подрагивала на маленьком тельце. Беднягу трясло от остаточных рыданий, которые тихо и неритмично вырывались из груди.

На то время, что я замешкал, мужик отвернулся, очевидно, предполагая, что я уйду. И хоть левой рукой он продолжал держать сына за шиворот, бить дальше он его не стал.

– Оставьте ребенка в покое.

Теперь мой голос звучал твердо, в нем даже сквозило угрозой.

Мужчина испытующе посмотрел на меня, но я оставался на месте и глаза мои метали молнии. Тогда он наконец отпустил малыша и встал во весь рост. Еще, когда я проходил мимо, то замечал, что это крупный человек, но сейчас, когда он выпрямился, мне показалось, что передо мной гигант. Он был явно на голову выше и в два раза шире меня. Отвратительные язвы на лице и хищный взгляд лишь дополняли устрашающий облик. Он двинулся на меня.

 – А ну пошел вон отсюда, щенок!

– Я уйду, если вы больше не будете бить ребенка, – сказал я, отступая на два шага.

Я вроде и не убегал, но остаться на прежней позиции мне не хватило мужества. И голос уже не звучал настолько твердо, к тому же я не мог преодолеть дурацкий барьер: продолжал называть этого мужика на Вы, хотя он обращался ко мне пренебрежительно.

 – Да какого ты лезешь вообще?! – Прорычал он. – Исчезни или я сейчас тебя тут с говном смешаю.

Мужчина в праздничном костюме остановился прямо передо мной, я больше не отступал. И вдруг мне показалось, что он слегка занес руку. Если он хоть раз по мне попадет, то я лягу с одного удара. Я поддался мгновенному импульсу, сделал обманное движение левой рукой и правой крепко заехал ему в челюсть. Раздался клацающий звук (я был без зимних перчаток, поэтому удар вышел жестче), мужик зашатался, сделал несколько неверных шагов назад, но с ног не свалился. Его взгляд затуманился лишь на секунду, после которой на меня яростно смотрел здоровенный верзила, готовый разорвать меня в клочья. Он замахнулся своей огромной ручищей, но мне чудом удалось увернуться. Я отскочил, повернул на сто восемьдесят градусов и бросился бежать. Не по дороге, пролегающей от работы к маршрутке, а вбок, между домами к дворам. Как только сорвался с места, я увидел перед собой старый металлический гараж красного цвета, стоящий на бетонном пандусе возле детской площадки. Рядом с ним приютился одинокий каштан, насмешливо покачивающий голыми ветвями. Я оглянулся на преследователя, но тот был метрах в двадцати от меня и, похоже, почти не сдвинулся с места, будто был уверен, что я так или иначе попадусь. Я схватился за низкие ветки дерева и, взобравшись на них, перелез на гараж.

Когда я обернулся, то увидел, что Дед Мороз стоит прям возле гаража и сердце сдавило стальными тисками. То ли я переоценил расстояние между нами, то ли долго карабкался в укрытие.

– А ну иди сюда, щенок! – Сказал мужик и начал обходить гараж сбоку, где достать меня было проще.

Держась руками за угол крыши, я всем телом переместился на скат, противоположный мужику. Тот подпрыгнул, но его рука скользнула по крыше далеко от ее центра. Он повторил попытку, но тщетно, несмотря на то, что был высокий. Дед Мороз выругался и влепил кулаком по стенке гаража, не в силах сдержать кипящий гнев. Раздался металлический лязг и дряхлая конструкция задрожала. Он обошел его с другого бока и попробовал достать меня таким же способом. Я лишь перепрыгнул на другой скат, все так же держась за угол, и эта попытка не увенчалась успехом.

– А ну слазь! – Заорал он.

Мужик метался из стороны в сторону, не желая примириться с таким положением, и, наверное, прикидывал: как до меня еще можно добраться. Почему-то вариант дерева он не рассматривал, возможно, предполагая, что ветки его не выдержат.

Я сидел в неудобной позе и все внутри у меня натянулось.

– Ах ты щенок, я тебя еще достану! – Он пригрозил увесистым кулаком. – Тебе повезло, но я тебя еще достану.

 Хоть для меня это был триумф, а сбоку этот эпизод, наверно, смотрелся комично, но сейчас я этого не испытал. Меня все еще пробирал страх, поскольку я понимал, что если этот ублюдок до меня доберется, то одним-двумя синяками я не отделаюсь.

Мужик развернулся и пошел назад к сыну. К одинокому маленькому человечку, застывшему посреди тротуара, на обочине всех жизней. Люди проходили мимо и словно не замечали ни всхлипывающего мальчика, ни странного мужчину в костюме Деда Мороза, ни молодого человека на гараже. Они предпочитали не реагировать на негативные внешние раздражители или делали вид, что не реагируют. Не хотели пропускать этот едкий газ в свою шаткую обитель, все равно не понятно, что происходит и ничего изменить не получится.

Мужик взял сына за руку и они молча скрылись за углом, в том же направлении, в котором шли изначально. Еще минут пять я сидел на гараже и оглядывался вокруг, ожидая, что противник подкрадется с любой стороны. Но никого не было. Я почувствовал, что, незащищенные перчатками, руки уже немеют от холодного металла и решился слезть. Как только стал на землю, лихорадочно осмотрелся, а затем двинулся к тротуару, с которого начинал свой побег. Я ступал с опаской, в любой момент готовый бежать, и держался открытой местности между двумя домами, из-за которых он мог выскочить. Дойдя до определенной черты, я выглянул за углы зданий. Нигде не было видно ярко-красного костюма и я, успокоившись, направился к маршрутке.

Но вдруг я подумал, что мужик может жить где-то рядом. Соответственно он вполне мог зайти домой, оставить там ребенка, сбросить примечательный наряд, одеть обычную черную куртку и отправиться на поиски меня. Вряд ли он так это все оставит.

До остановки было не далеко, но я с подозрением стал смотреть на крупных прохожих, закутанных в темную одежду, которых на самом деле было не много. И только, когда сел в маршрутку, я вздохнул с облегчением. Я был уверен, что встреча с этим человеком возможна лишь в определенной локации и определенным образом, ведь это столько раз повторялось. Но, может, у меня получилось разорвать этот тошнотворный круговорот?! Лишь в одном аспекте, а, может, и во всех остальных?!

 

10.

 Нет, не получилось. По крайней мере во всех остальных аспектах.

В последующие дни я больше не встретил мужчину в костюме Деда Мороза с сыном и каждый раз, когда проходил этот отрезок пути, у меня все сжималось внутри. Но раз, вмешавшись, я смог предотвратить дальнейшие повторения этого события, то значит, что и с другими может выйти так же. Но у меня не выходило.

Когда виновники повторения, или бессознательные жертвы этого страшного обряда, находились рядом, я не мог взять себя в руки. Не мог заставить себя преодолеть полупрозрачную серую блокаду, громоздившуюся между мной и действием. Поэтому я так и не увидел лица человека с татуировкой, и не сказал сотруднику – какой он уже раз рассказывает про сон, и не взял в руки листок на остановке. Лишь в одном случае я действовал быстро, хотя  здесь и раньше я наблюдал за собой активность. Когда видел двоих мужчин, выходящих из перехода, я стремительно бросался вдогонку, расталкивая прохожих. Но как раз тут моя активность был бестолковой, поскольку мне ни разу не удалось их догнать, а на улице я терял их из виду.

Ко всему тому, что меня преследует на протяжении зимы, добавилось множество мелких деталей. Они тоже стали повторяться все чаще и было их все больше, и весь этот абсурдный поток вовлекал меня в головокружительную воронку, дно которой – бесконечность в одном дне и один день в бесконечности. Я в исступлении царапался в сырые стены этой плотной пелены, окутавшей мою жизнь, но без толку. Свежий воздух все меньше проникал в эту западню.

Мой брат в последнее время стал необычайно грустным. Его пугающе старческое, осунувшееся лицо утратило жизненные краски и место их заняла мертвенная бледность и, подстерегающий каждого, удручающий цинизм.

В эти несколько посещений я не раз пытался выпытать у брата причину его состояния, но он лишь отнекивался и говорил, что у него все хорошо. И произносил он это как-то по-отечески, будто переживал, чтобы я не беспокоился по этому поводу. Он уже не вещал про жену, дочек и остальную несуразицу, и вообще в основном молчал. И в этом вязком молчании повисла недосказанность и тяжелые мысли.

У меня появилось ощущение, что он догадывается о странных событиях, которые происходят со мной. И по логической цепочке далее последовала мысль – что, если первопричиной этих обстоятельств является то, что я каким-то образом чувствую психоз брата. Ведь мы близнецы, наше мировосприятие и разум связаны прочной нитью и, соответственно, вполне вероятно, что дикие химеры, изгрызающие его больной мозг, передаются мне.

Мысль была ужасной и в этом тяжком молчании она словно липла к устам, желая быть высказанной, но при этом склеивала губы. Ведь если все это – следствие моей связи с братом, то может кончиться тем, что в эту маленькую палату втиснут еще одну койку и поселят меня рядом с ним.

Может, на этой койке я уже встречу весну, поскольку сейчас кажется, что зима никогда не закончится. Сырость и слякоть, словно завладели всем миром и уже не уступят теплу.

В последние дни, когда я шел с работы к маршрутке, приблизительно в том же месте, где я встречал мужика в костюме Деда Мороза, мимо меня стал проходить человек. Нет, это был не тот мужик, поскольку этот был ниже меня ростом и худощав.

На нем была грязная, обтрепанная, местами даже рваная одежда и он вез старую детскую сидячую коляску, в которой был черный кулек. Выглядел он как бомж, а в кульке скорее всего были пустые бутылки. Вот только я не слышал тарахтенья стеклотары. Коляска ехала с необычайным звуком!.. Это был шелест шин… автомобиля по асфальту… Иногда мне даже казалось, что я слышу низкое мерное гудение мотора.

И когда я проходил мимо, меня бросало в дрожь. Я слышал, как проезжает машина, хотя знал, что никакой машины рядом нет. Есть лишь бомж с детской коляской и черным кульком.

Но и он вел себя странно. Стоило мне приблизиться, как бомж отворачивался, притом настолько, что я не видел ничего, кроме спутанных грязных волос на затылке. Будто заметил что-то интересное чуть сзади слева от себя и никак не мог оторвать от этого взгляд. И вот это страшное существо без лица с отвернутой головой приближалось ко мне с шумом автомобиля. Когда он проходил мимо, шум нарастал до предела, но я так и не видел лица… И так и не слышал звона бутылок в черном пакете.

Мне приходило в голову, что там могло быть и эта ужасная мысль, словно раскаленной стальной нитью, продевала меня всего. Я не хотел думать об этом кошмаре, но отвратительное дежа вю и тут сдавливало горло. Мне казалось, что я действительно знаю – что находится в пакете!

Как выглядит этот человек? Какие жуткие секреты скрываются в черном кульке?

Я уже второй, третий, а может, и четвертый раз встречаю его в одно и то же время, в одном и том же месте. Впрочем, как и все другие составляющие моей теперешней жизни. В этом сгустке бесконечности, в этом бесцветном, одном и том же, рабочем дне.

Но теперь я решил схватить эту безликую фигуру, схватить, чтобы заглянуть ей прямо в лицо. Или раскрыть кулек в коляске, чтобы убедиться – то ли там, что я думаю. Разорвать кольцо и в этом моменте, как я уже делал с Дедом Морозом.

Но стоило мне приблизиться к бомжу, как шум машины неожиданно стал гораздо громче. Я почувствовал слабость в теле, ноги мои подкосились и, не успел я протянуть к нему руки, как рухнул на тротуар. Надтреснутая реальность рассыпалась на тысячи осколков, все вокруг меня завертелось в невообразимом круговороте света и тени. Я слышал рев автомобиля, оглушительный скрежет металла, словно прорезающий мозг насквозь, и истошные вопли.

Я очнулся и увидел вокруг мрачные кирпичные «хрущевки», а также девяти и шестнадцатиэтажки с холодными отсыревшими стенами. Здания до омерзения знакомые, мимо которых я прохожу по два раза в день.

Я обескураженный лежал посреди тротуара и хотел было подняться, но в ужасе замер. Поскольку увидел, что лежал в луже крови. Кровь была на куртке и на штанах, на асфальте и кровь была на руках! Все руки были выпачканы в крови, но я не видел раны и не чувствовал боли. Голова у меня закружилась и я ощутил прилив тошноты. Но приступ погасили жуткие мысли, словно кубло червей, копошащееся в мозгу.

Возле меня проходили люди. Не толпа, но человек десять за то время, пока я лежал, прошло. И не один из них не обратил внимания, будто меня здесь и не было. Они шли обычным шагом, даже не ускорялись и, казалось, специально игнорируют мое существование в этом мире. Высокие тени, закутанные в темные одеяния, проносились рядом, словно призраки, и между нами была стена.

С отчаянным стоном я вскочил на ноги и уставился на свои ладони, с которых капала кровь. По немому подсознательному зову я обернулся и увидел вдалеке бомжа с коляской. Он стоял на месте и смотрел прямо на меня. Но с такого расстояния я не мог разглядеть его лица, а видел лишь смазанное пятно.

Я развернулся и бросился бежать. Скорее, к маршрутке. И пока бежал, кроме топота своих ног и прерывистого дыхания, я слышал шум автомобиля. Машина преследовала меня.

Путь показался мне необычайно длинным, несмотря на то, что я с самого начала видел вдали точку финиша – подземный переход.

Спотыкаясь, я сбежал по ступенькам и, расталкивая прохожих – эту глухую толпу – помчался по переходу. Шум машины настиг меня и здесь. Но, когда я выбежал наверх, то обнаружил, что нахожусь посреди тротуара недалеко от работы, еще до того места, где обычно встречал бомжа с коляской. Я оглянулся, перехода сзади не было.

Не отдавая отчета в своих действиях, я побежал вперед. Просто вперед, по той же дороге к маршрутке. Пульс гулко отдавался в висках, во рту был привкус крови. Шум автомобиля нарастал, к нему прибавился металлический скрежет, который звучал сравнительно тихо и как-то утробно, словно прорывался из глубин сознания.

Неожиданно я увидел возле себя безлицую фигуру бомжа с коляской. Он так же неспешно шел. Я пробежал мимо, меня чуть не поглотили шум и скрежет, усилившиеся до своего апогея. Я ускорился и, домчав до перехода, еле удержался за перила, чтобы не скатиться с лестницы. Но, когда из полумрака подземелья я выскочил на улицу, то увидел, что нахожусь на том же месте.

Я опять бежал, рвал свое изнемогающее тело через холодный воздух, но ритуал повторился снова. Это была центрифуга, полая внутри серая сфера, из которой не было выхода. И, когда я в третий, а может, и в четвертый раз, выбегая из перехода, обнаружил себя на прежнем месте, мне показалось, что я сейчас повалюсь с ног и больше никогда не поднимусь… Но я побежал дальше.

Пробежав мимо бомжа с коляской, я замедлился и оглянулся. Он стоял и, обернувшись, смотрел мне вслед.

Вдруг он возник прямо передо мной. Я застыл. Правая сторона его лица была в порядке, но левая – от носа и до затылка – полностью разодранная и кровоточащая, словно его терли лицом об асфальт. Бомж пристально смотрел на меня. Тут он схватил и разорвал черный пакет, открыв моему взору кровавое месиво. И он заорал:

– Посмотри, что ты наделал!

Я рухнул на тротуар с диким исступленным воплем. Потому что я знал, с самого первого раза, как увидел этого бомжа, знал, что будет в черном кульке. Знал, что в этом кровавом месиве лежит труп ребенка.

Я был в холодном темном помещении и метался в агонии. Бился головой о каменный пол, о грубые стены. Вокруг оглушительно гремел и лязгал металл. Доносился рев мотора и надсадные крики.

Неожиданно я обнаружил себя, сидящим на стуле со связанными сзади руками. Передо мной был бомж с окровавленным лицом.

 – Ах ты ублюдок! – орал он истерическим голосом и метался из стороны в сторону. – Ты убил моего ребенка! Я тебя уничтожу, испепелю!

Из его рта брызгала слюна вперемешку с кровью.

О Боже, у меня было ощущение, будто меня прибивают гвоздями к полу. Будто мое сознание болезненно отрывается от тела и летит куда-то в сторону. Будто с меня слазит кожа, оголяя кровоточащее мясо.

Меня разрывало и швыряло из стороны в сторону. Я царапался в стены, в пол и в потолок, пытаясь выбраться из своей черной клетки.

На меня обрушивался невероятный шквал звуков. Грохот металла, рев мотора и такие громкие истошные вопли, что, казалось, орут все люди на Земле. Казалось, от этих криков звезды превратятся в пыль.

Я бился в агонии в черной клетке и Вселенная перестала существовать.

 

11.

 Я открыл глаза и резко сел на постели. В окно струился мягкий солнечный свет. Мой взгляд упал на свернутый вчетверо листок, лежащий на прикроватной тумбочке. Я опустил ноги в тапочки, встал и взял его в руки. Страха уже не было. Я развернул листок и начал читать.

«Мой дорогой брат. Пишу тебе это письмо, потому что боюсь сказать тебе все в лицо. Не то, чтобы боюсь, просто не хватает моральных сил. Я устал, очень устал от такой жизни. Мне приходится много работать и моя жена постоянно жалуется, что я уделяю мало внимания ей и детям. Говорит, что последний наш веселый выходной был уже очень давно и это так, потому что почти каждый выходной я езжу к тебе. Я сижу у тебя всего пару часов, но, когда возвращаюсь домой, состояние у меня совсем не ахти. Оля говорит, что, если бы это имело толк, то она бы слова не сказала, но ведь все бесполезно, ты уже несколько лет не идешь на поправку. Я устал надеяться, что ты выздоровеешь. Умоляю, прости меня, но это съедает мою жизнь и чем чаще я к тебе езжу, тем мне становится хуже.

 Я устал от твоего перекручивания реальности. И сколько я не пытался тебе доказать, объяснить логически, ты все равно твердишь обратное. Обвинил папу в алкоголизме, хотя и я и он хорошо помним, что пила мама. Ты даже не заметил, что папа уже года три к тебе не приходит, а все потому, что когда он приходил, ты подымал крик и обзывал его алкоголиком. Врачам приходилось колоть двойную дозу лекарств, но папа не смог видеть тебя в таком состоянии и больше не навещал.

Я столько раз тебе об этом рассказывал, но ты все время смотришь на меня, как на идиота, и не понимаешь – о чем идет речь.

 Врач по этому поводу говорит, что люди порой склонны к стандартизации тех аспектов, которые противоречат устоявшимся общепринятым канонам. То есть, что ты никак не можешь примириться с нашей необычной ситуацией, в которой пила именно мама. То же самое относится и к твоему перекручиванию, будто это я в детстве упал на стройке и получил сотрясение мозга. Лишь отрицание одной из возможных причин твоего нынешнего психоза. К тому же ты еще во многих вопросах выворачиваешь действительность, но касательно большинства из них даже врач уже не дает комментариев, поскольку не может точно определить – от чего это исходит.

В общем, я больше не смогу к тебе приезжать. Пожалуйста, прости меня, но я уже не выдерживаю. Я чувствую себя ужасно, Оля постоянно жалуется и ничего не меняется.

Я все еще люблю тебя, Игорь. Поправляйся.

                                                         Твой брат

P.S. Я переживал, что врач не захочет передать тебе письмо, но прочитав, он даже допустил, что оно может подействовать. Не знаю, дай бог, конечно. Но я уже ни во что не верю.»

 

 12.

 Благодаря тому, что мое сознание вынырнуло на поверхность маслянистой реки забвения и открылось для реальности, я смог наконец прочитать письмо нормально, без замены его на абсурдные речи про «уродочеловеков». От этого я упал в ступор и несколько часов просидел на кровати, уставившись в пол, но на этот раз осознанно. Потом ко мне зашел врач с дневным обходом и тут же заметил перемены.

Брат не смог сдержать слова и даже до переломного момента заходил не раз. Заходил он и после, и за несколько визитов на лице его закрепилась улыбка, которая доселе посещала его разве что в легкие годы юности.

Потом брат сказал, что попробует поговорить с отцом. Расскажет ему о моем прогрессе и предложит навестить. Меня удивило, что он до сих пор ему не рассказал, мне всегда казалось, что неожиданная новость так и просится в уши ближним и друзьям. Но с другой стороны я понимаю, что он просто не хотел делать поспешных выводов во избежание разочарований.

Спустя некоторое время папа действительно заглянул. Уже зная о его скором приходе я все пытался вспомнить его лицо и вообще, как он выглядит, но не мог. Руки сознания, инстинктивно сжимая пальцы, хватали пустоту и в то же время не могли пробиться через толстую стену, которой была заграждена часть моих воспоминаний. А когда он зашел, меня посетило дежа вю – это гадкое чувство, ставшее моим преследователем. Я был уверен, что видел его не только в этой жизни в роли отца, а и в других… своих жизнях в каком-то ином облике.

Я все вглядывался в его крупную фигуру, маленькие ямки на морщинистом лице – результат ветрянки, которую он с трудом перенес, будучи уже взрослым. Встречался с его острым взглядом, но никак не мог преодолеть эту стену.

Уже вечером, когда они с братом давно ушли, я наконец вспомнил и меня бросило в пот. Папа и был тем мужиком в костюме Деда Мороза, с которым у меня возник конфликт в той реальности.

Более того, подобный эпизод произошел в моем детстве, только за меня никто не заступился, потому что случилось это у нас дома. Хотя нет, заступился. Я вспомнил: мама заступилась, она тогда еще пила мало и принимала активное участие в семейных делах. Потом все начало меняться, но и позже, несмотря на алкогольное опьянение, мама всегда стояла за меня горой. А может, мне так хочется думать?.. Может, это искаженное восприятие?

Не знаю, однако я до сих пор не могу вспомнить: почему это произошло и в чем была моя вина? Понятно, что папа не просто так начал меня бить, значит я где-то провинился, но где?..

«Надо будет у него спросить, когда он зайдет ко мне еще раз. Может, он помнит» – подумал я.

 

13.

 

 Прошло уже четыре года, а я так и не спросил у папы: в чем была причина. Местами я понимал, что это не уместно, местами мне самому не хотелось об этом говорить, а бывало просто не хватало сил. И вот в итоге, по истечению этого времени, все осталось по-прежнему, но мне уже наплевать.

Происшествие с мужиком в костюме, как и все остальные повторяющееся моменты из моей выдуманной реальности (в чем я уже начинаю сомневаться) – это проекции на эту, настоящую реальность (а настоящую ли?). Не обязательно прямые, как в случае с эпизодом из моего детства, а и косвенные тоже.

Например, татуировки на загадочном человеке, которого я регулярно встречал в маршрутке, никогда не существовало. Она появилась лишь перед моим мысленным взором и это произошло благодаря одной пациентке лечебницы, с которой я часто пересекался. Это была действительно сумасшедшая женщина и весь образ татуировки родился с таких вот ее слов: «Представь, что ты смотришься в зеркало, а вместо лица у тебя тусклое белесое пятно. Безликий мешок под волосами. Ты не знаешь – кто ты такой.»

Она повторяла это не раз и всегда наполняла фразы подлинными эмоциями, словно говорила впервые. Также она поступала и со словами про «уродочеловеков». Часто бубнила себе под нос эти гадкие бессвязные речи и – что примечательно – она как раз этим занималась, когда мне в руки попал листок с письмом брата. Мое сознание отказывалось воспринимать текст и оно, будто за спасательный круг, ухватилось за поток ахинеи, который улавливал слух как раз в данный момент, и заменило им информацию оригинала. Так мне показалось, что я это прочитал, хотя мозг отказывался читать письмо и выдал за написанное – услышанное.

А женщина эта была особой весьма эксцентричной. Между приступами бреда у нее случались длительные просветы рационального мышления, при которых она ясно изъяснялась и с ней можно было вести конструктивный диалог. Она ненавидела наше время и не раз говорила, что хотела бы родится лет 150 назад не в нашей стране. Мир за стенами больницы был ей еще более омерзителен, чем внутри нее, поэтому ее часто ставили дежурной на КПП, зная, что она и не помышляет о побеге.

 Я раз за разом разгружал машины вместе с остальными возле кухни, принимая поставки продовольствия, соков и т. д., и смотрел на ее фигуру с растрепанными волосами, суетящуюся возле ворот. Она пропускала машины, в основном грузовые «Газели» и все это в совокупности с ее речами о зеркале и желанием жить в старое время и породили татуировку в том конечном образе. И поэтому я видел ее именно в маршрутке. Хотя, в конечном итоге, это тату по своему значению являлось ключом к действительности и навеивало вопросы, которые мне следовало себе задавать. А лицо обладателя татуировки, также, как и прохожего возле остановки, я предполагаю, что не мог разглядеть потому, что не существовало этих людей. Мне они никогда не встречались в реальной жизни и вот как раз желание заглянуть в лицо, разоблачить отсутствующих псевдоличностей, которые оказались всего лишь пустыми носителями образов, было, мне кажется, поиском мостиков к этой действительности.

Я говорил об этом со своим врачом и он всегда был таким спокойным. Неудивительно, впрочем, на то он и врач, но у меня уже не получается смотреть на ситуацию с холодной отрешенностью.

Примечательно, что брат вообще недолюбливал моего лечащего врача, называя его жирным мудаком с вечно кислой миной. А также не уставал жаловаться на отсутствие должного уровня медицины в нашей стране. Он сказал мне, что положительные отзывы о моем лечении в его письме – это местами сдержанность, а местами и правка самого доктора. Говорил, что он, да и все они – «псевдоспасатели» в белых халатах – очень мало для меня сделали. Правда в этом есть, но врач вынес много правильных выводов касательно моей болезни.

Также он подметил, что сон про море и акулу в небе, по словам папы, преследует меня еще с детства. И то, что он продолжал мне сниться в той жизни – это лишь проекция на реально существующее, как и сам сотрудник, регулярно рассказывающий мне о нем; как и вся эта работа – простая, серая и стабильная, на которую я ходил изо дня в день. Ведь я действительно трудился на такой работе и был у меня такой сотрудник. Только все это происходило очень давно, когда мне было лет девятнадцать, еще до того, как я получил права и совершил жуткое преступление, отрешившее меня от мира.

По словам врача и брата, я сбил мужчину с коляской, в которой сидел ребенок. Притом ехал я не в своей машине, каковой у меня вообще не было, а в машине друга. Ребенок погиб, мужчина остался калекой. А причина этому была настолько заурядной, что становится еще страшнее – я был пьян за рулем. Не в стельку, но достаточно, чтобы утратить внимательность. К тому же друг, сидящий рядом, тоже был пьян. Происходило это глубокой осенью поздно вечером и мы ездили по безлюдным, в такое время, дорогам близлежащего поселка, прилегающего к окраине Киева. Просто катались. Друг любезно предложил проехаться на его третьем «Гольфе» 88-го года. Никаких проблем, главное ехать поселком, по дорогам которого никогда не проезжали колеса гаишников. По крайней мере мы их там никогда не видели. Однако проблемы возникли. Во-первых, я был в тяжелых «Стилах» с толстой подошвой и плохо чувствовал педали. А во-вторых, друг постоянно подзадоривал и даже давил рукой мне на колено, чтобы я ехал быстрее. Но я его нисколько не виню в произошедшем, потому и не упоминал об этом ни следователю, ни доктору. Ведь я был за рулем и вполне мог заставить его прекратить это безобразие, но мне было слишком весело.

 Я не помню само столкновение и многое последующее. Все, на что способна моя память – это оживить некоторые эпизоды из предыстории. Остальное разум заботливо вытер и выжал кровавую тряпку в темный колодец подсознания. Но я знаю, что все произошло за секунду.

Размышляя об этом теперь, я думаю: сколько же было случаев в мире, когда в подобных ситуациях люди успевали затормозить. Подозревают ли они насколько близко находились к изуродованным трупам, сломанной жизни и, возможно, сумасшествию? Подозревают – да, но, чтобы полностью осознавать – нет, не думаю.

Однако у меня сложилось иначе, я не располагал ни временем, ни возможностью. Вся моя жизнь, все мои поступки подвели меня к этой секунде, после которой все переменилось. Человеческая жизнь состоит из сотен миллионов секунд, но большинство из них инертные и являются слепым продолжением предыдущих. Лишь некоторые оказывают влияние на последующие, но такие решающие секунды происходят раз в жизни, и далеко не в каждой. Они всегда приходят неожиданно и только уже потом ты понимаешь, что все предшествующие события закономерно к ней подвели.

Теперь я стараюсь забыть об этом, так толком и не вспомнив, но остановить мозговую деятельность, дотошное обсасывание этих деталей, у меня так и не получается.

А эти повторы. Эта коллапсирующая закольцованность. Ведь это Я раз за разом рассказывал брату про сон, а не сотрудник мне. И периодически думал о «татуировке», которая создалась в моем воображении, и о словах про «уродочеловеков». А подсознание, возможно, возвращалось к письму брата и искало выход. И, похоже, единственный выход, который нашелся – это заклинить разум, чтобы показать мне абсурдность моей реальности (неужели она никогда не существовала на самом деле?).

Я живу у брата. Сперва, когда меня выписали, я поселился у папы в маленькой квартирке, но совсем скоро попросился к брату. Я не мог постоянно находиться в одной комнате с этим угрюмым человеком, лицо которого вызывало неприятные воспоминания и ассоциации. У Миши же была трехкомнатная квартира, которая досталась ему после смерти бабушки с дедушкой. Вследствие моего переезда, его дочек пришлось сселить в одну комнату, но они были еще маленькими и не успели привыкнуть к жизни порознь, в которой пробыли менее полугода. Правда, я подозреваю, что брату довелось выслушать от жены целую тираду по этому поводу. Он был достаточно мягкотелым человеком.

 Я долго не мог найти работу, но это уже давно в прошлом. Сейчас я по восемь часов пять дней в неделю нахожусь на стандартной работе с однотипными, примитивными обязанностями, которая сильно смахивает на мою работу в той, другой реальности, правда сотрудников у меня больше.

Я наведываюсь к своему лечащему врачу. Раньше была необходимость приходить постоянно, теперь же количество обязательных визитов сократилось до одного в месяц, но я прихожу чаще. Мне много чего не понятно и я пытаюсь это прояснить, а иногда и просто, чтобы облегчить душу. Но последние год-полтора мне это помогает все меньше.

Тогда я увлекся литературой, надеясь там найти ответы на беспокоящие меня вопросы. Но все тщетно, я наоборот еще больше запутался. Даже те ответы, которые уже были, раздробились и расплылись в вариантах, посеяв сомнения. Единственный плюс, какой от этого был, так это то, что я сумел написать Вот Этот текст более не менее литературным языком.

Не могу точно сказать – зачем я за это взялся, просто поддался порыву. Теперь же я думаю, что хотел таким путем расставить все по полочкам, как это бывает в книгах. И отчасти у меня это получилось, поскольку тот кавардак, что был в моем восприятии, я сумел все-таки рассказать по порядку. Там, где возникали пробелы, я заполнял их выдумкой, ретушировал, чтобы предать целостность ситуациям. Впрочем, так всегда поступает человек, когда рассказывает историю. Вследствие этого мое произведение прошло этап рационализирования и романизирования, и теперь это моя жизнь через литературную призму. Ведь на самом деле все было хаотичней и запутаннее, а тут я смог добавить собственные размышления к некоторым действиям, поскольку в тот момент никаких мыслей у меня практически не было и, соответственно, взглянуть на ситуации под иным углом. Так что чисто с событийной точки зрения мне удалось внести ясность, но с других сторон ничего не вышло. Многое осталось недосказанным и я ума не приложу, как обуздать этот спектр ощущений и мыслей за пределами осознания и передать его на бумагу. Даже в таком, более не менее обоснованном виде, этот текст напоминает доклад психопата, впрочем, каковым я и являюсь.

Хотя я уже и насчет этого сомневаюсь. Может, на самом деле я и не сходил с ума, а путешествовал по разным реальностям? И не было среди них настоящей и выдуманной, что если обе они существовали? Может ли такое быть правдой, и может ли такое стать правдой из-за того, что я в это верю? Не знаю, но сейчас эти размышления кажутся мне соломинкой на краю безумия, которая рано или поздно сломается.

Ведь с одной стороны я вижу главную причину моего сумасшествия и все последствия. Не без помощи врача расшифровал проекции своей выдуманной реальности и даже знаю: почему она разрушилась. Главным толчком послужило письмо брата, оно запустило механизмы в моем сознании, которые привели к необратимым процессам. Несмотря на то, что сперва мозг поставил блокиратор и не хотел воспринимать написанное, слова влезли в подсознание. А все потому, что на протяжении предыдущих лет, до появления этого письма, я в какой-то степени хотел быть больным. Мой разум крепко уцепился за свою псевдорациональность и не собирался отступать. А потом, когда я испугался, что брат меня бросит, сознание захотело что-то менять и страх этот был сильнее предыдущих установок. И менять что-то оказалось проще, чем можно было предположить, отчасти потому, что все замечания и аргументы, которые мой брат долго и безуспешно пытался донести до меня, в организованной письменной форме сильнее въедались в голову.

 С другой стороны – я почти не помню происшествия, которое стало причиной, мне о нем просто рассказали. А отображения, которые превратились в видения в другой реальности, помнятся мне отчетливей, чем первоисточники из этой. Окружающая действительность сейчас представляется неправдоподобной, неуклюже сотканной из отрывков. Кажется, что мой мир перевернули вверх дном и разорвали в клочья единую ткань жизни. И эти лоскутки, как их теперь не клей – неуместны, непонятны и, как будто, находятся в «сдвинутой» материальности, которая лишь отчасти соприкасается с окрестной средой.

Другая реальность хоть и видится мне яснее, но тоже является отрывочной. В ней также есть черные дыры небытия. Всего как будто не существует и, в то же время, существуют обе реальности, но смотрятся они искусственно.

Удивительно, но в нынешний момент более настоящей, мне кажется, жизнь в бушующем море, где мне грезится акула в небе. Она словно вмещает в себя все идеи и недосказанности других моих жизней, при этом исключая любые оговорки. Когда я вспоминаю об этом, у меня перехватывает дыхание, а в носу чувствуется соленый привкус воды.

Мой брат выдвигал свою версию трактовки этого сна и говорил, что океан – это действительность. Обширная, ее невозможно охватить взглядом. И хоть в этой действительности мы одиноки, лучше оставаться в ней, поскольку акула гораздо опасней даже бурного океана. Акула, по его предположению, олицетворяет все иррациональные грезы, которые желают нас захватить. В моем случае – это психоз, съедавший меня, выхватывающий из неспокойных, но все же осязаемых вод.

Брат объяснил мне это, когда я уже жил с ним, и я допускаю, что он верит в свои слова, но рассказал он об этом лишь для того, чтобы навеять мне здравый взгляд на эту ахинею; внушить веру в действительность; поговорить о ней, как о старом друге, всегда ждущем с распростертыми объятиями.

Я так не считаю, у меня и тут все наоборот. Я плескался в водах своего выдуманного мира, отделенный сотнями километров маслянистой пучины от любой другой живой души. А с неба воззрилась действительность, желающая меня поглотить. Но только ли со мной это происходило? В таком антураже – да, но разве другие не придумывают себе жизнь. Ведь подлинное бытие в сухом остатке нестерпимое, поэтому каждый создает свой мир, и мы в этих мирах бесконечно далеки друг от друга. Разбросанные по одиночке, качаемся на волнах, а с черного неба – действительности – на нас скалится громадная акула. Необузданная и с нечеткими контурами. И когда она тянет вверх, хочется уйти под воду…

А может мы оба не правы? Нет истинной действительности и акула – это другая реальность?

Я взял сегодня выходной, чтобы быть дома одному и закончить этот текст, который я пишу уже больше месяца. Я полагал, что он внесет больше ясности, но ничего не вышло. Так что, как только я поставлю последнюю точку, я без раздумий взберусь на подоконник и…

Надеюсь, это прекратит мое нелепое существование в клочках разных жизней. Возможно, в одной из моих неправдоподобных реальностей я полечу вниз, но в другой, более настоящей, я полечу вверх – прямо в черное небо. И все исчезнет, и родится что-то новое, возможно, более удачное и целостное. Даже, если так не случится, я не могу больше жить и не верить в то, что я живу в окружающей меня реальности.

Я понимаю, что нахожусь на пороге второй решающей секунды, после которой все изменится. И у меня захватывает дух. Как и в прошлый раз, предотвратить это не получится, хоть я и знаю обо всем заранее.

Уже темнеет и сейчас я полечу прямо в черное небо, прямо в акулью пасть.

 

https://re.mybook.ru/author/dmitrij-gennadievich-fedyushin/chelovek-s-tayushim-licom/

https://www.litres.ru/dmitriy-gennadievich-fedushin/chelovek-s-tauschim-licom/#recenses

05.07.2017
Федюшин Дмитрий
15   0

Добавить комментарий

Captcha *
Марат
27.11.2018 03:40
Буду ждать следующей повести! Получил море удовольствия. Спасибо!
2   0
Дмитрий Федюшин
03.11.2017 12:17
Спасибо всем Вам за такие теплые отзывы!) Для меня это важно и я рад, что Вам понравилось. Если у кого-то появятся вопросы или желание обсудить, то смело можете писать мне на почту FedyaD1616@gmail.com
5   0
Иван
11.08.2017 03:56
Здорово!!! Реально получил удовольствие!
12   0
Светлана
26.07.2017 20:29
Прочитала повесть, потом прочитала комментарий и поняла, что добавить больше мне нечего. На самом деле сложилось ощущение присутствия в чужой - больной голове. Сильно!
14   0
Сергей
12.07.2017 05:51
Читал, цепляет!
13   0
Elenafit@bk.ru
11.07.2017 21:47
Прочитала и получила море новых ощущений! Очень затягивает, начинаешь не просто сопереживать главному герою, начинаешь жить в его голове. И это одновременно, и пугает, и притягивает. В какой-то момент начинаешь спрашивать себя, на сколько ты сам адекватен и реален ли тот мир в котором живёшь ты сам? Читайте, делитесь своими впечатлениями!!! Это важно как нашим авторам, так и создателям сайта.
13   0